Архипелаг ГУЛаг - Страница 308

308

- поставки фронту во время войны (мины, снаряды, упаковка к ним, шитьё обмундирования);

- строительство совхозов Сибири и Казахстана...

И даже упуская все 20-е годы и производство домзаков, исправдомов, исправтруддомов - чем занимались, что изготовляли четверть столетия (1929-1953) сотни промколоний, без которых нет приличного города в стране?

А что вырастили сотни и сотни сельхозколоний?

Легче перечислить, чем заключённые никогда не занимались: изготовлением колбасы и кондитерских изделий.

Конец третьей части

1 Когда катаетесь на катере по каналу, помяните всякий раз лежащих там на дне.

2 Литературная газета, ноябрь 1963.

3 "Известия" 14.7.64.

4 Новый мир, 1964, No. 8, стр. 152-154.

5 Сборник "От тюрем...", стр. 437.

6 Авербах "От преступления к труду", стр. 23.

7 Лагеря по р. Кудьме, на о-ве Ягры, в посёлке Рикасиха.

8 При постройке этой дороги расконвоированным заключённым велели говорить монголам, что они - комсомольцы и добровольцы. Выслушав, монголы отвечали: заберите вашу дорогу, отдайте наших баранов!

* ЧАСТЬ ЧЕТВёРТАЯ. Душа и колючая проволока *

Говорю вам тайну: не все мы умрём, но все изменимся.

1-е послание к коринфянам, 15,51.

Глава 1. Восхождение

А годы идут...

Не частоговоркой, как шутят в лагере - "зима-лето, зима-лето", а протяжная осень, нескончаемая зима, неохотливая весна, и только лето короткое. На Архипелаге - короткое лето.

Даже один год - у-у-у, как это долго! Даже в одном году сколько ж времени тебе оставлено думать? Уж триста тридцать-то раз в году ты потолчешься на разводе и в моросящий слякотный дождичек, и в острую вьюгу и в ядрёный неподвижный мороз. Уж триста тридцать-то дней ты поворочаешь постылую чужую работу с незанятой головой. И триста тридцать вечеров пожмёшься мокрый, озябший на съёме, ожидая пока конвой соберётся с дальних вышек. Да проходка туда. Да проходка назад. Да склонясь над семьюстами тридцатью мисками баланды, над семьюстами тридцатью кашами. Да на вагонке твоей, просыпаясь и засыпая. Ни радио, ни книги не отвлекут тебя, их нет, и слава Богу.

И это - только один год. А их - десять. Их - двадцать пять...

А еще когда в больничку сляжешь дистрофиком - вот там тоже хорошее время - подумать.

Думай! Выводи что-то и из беды.

Всё это бесконечное время ведь не бездеятельны мозг и душа заключённых?! Они издали в массе похожи на копошащихся вшей, но ведь они венец творения, а? Ведь когда-то и в них вдохнута была слабенькая искра Божья? Так что теперь стало с ней?

Считалось веками: для того и дан преступнику срок, чтобы весь этот срок он думал над своим преступлением, терзался, раскаивался и постепенно бы исправлялся.

Но угрызений совести не знает Архипелаг ГУЛаг! Из ста туземцев пятеро блатных, их преступления для них не укор, а доблесть, они мечтают впредь совершать их еще ловчей и нахальней. Раскаиваться им - не в чем. Еще пятеро - брали крупно, но не у людей: в наше время крупно взять можно только у государства, которое само-то мотает народные деньги без жалости и без разумения - так в чём такому типу раскаиваться? Разве в том, что возьми больше и поделись - и остался бы на свободе? А еще у восьмидесяти пяти туземцев - и вовсе никакого преступления не было. В чём раскаиваться? В том, что думал то', что думал? (Впрочем, так задолбят и задурят иного, что раскаивается - какой он испорченный... Вспомним отчаяние Нины Перегуд, что она недостойна Зои Космодемьянской.) Или в безвыходном положении сдался в плен? В том, что при немцах поступил на работу вместо того, чтобы подохнуть от голода? (Впрочем, так перепутают дозволенное и запрещенное, что иные терзаются: лучше б я умер, чем зарабатывал этот хлеб.) В том, что, бесплатно работая в колхозе, взял с поля накормить детей? Или с завода вынес для того же?

Нет, ты не только не раскаиваешься, но чистая совесть как горное озеро светит из твоих глаз. (И глаза твои, очищенные страданием, безошибочно видят всякую муть в других глазах, например - безошибочно различают стукачей. Этого ви'дения глазами правды за нами не знает ЧКГБ - это наше "секретное оружие" против неё - в этом плошает перед нами ГБ.)

В нашем почти поголовном сознании невиновности росло главное отличие нас - от каторжников Достоевского, от каторжников П. Якубовича. Там сознание заклятого отщепенства, у нас - уверенное понимание, что любого вольного вот так же могут загрести, как и меня; что колючая проволока разделила нас условно. Там у большинства - безусловное сознание личной вины, у нас - сознание какой-то многомиллионной напасти.

А от напасти - не пропа'сти. Надо её пережить.

Не в этом ли причина и удивительной редкости лагерных самоубийств? Да, редкости, хотя каждый отсидевший, вероятно, вспомнит случай самоубийства. Но еще больше он вспомнит побегов. Побегов-то было наверняка больше, чем самоубийств! (Ревнители социалистического реализма могут меня похвалить: провожу оптимистическую линию.) И членоповреждений было гораздо больше, чем самоубийств! - но это тоже действие жизнелюбивое, простой расчёт пожертвовать частью для спасения целого. Мне даже представляется, что самоубийств в лагере было статистически, на тысячу населения, меньше, чем на воле. Проверить этого я не могу, конечно.

Ну вот вспоминает Скрипникова, как в 1931-м в Медвежегорске в женской уборной повесился мужчина лет тридцати - и повесился-то в день освобождения! - так может, из отвращения к тогдашней воле? (За два года перед тем его бросила жена, но он тогда не повесился.) - Ну вот в клубе центральной усадьбы Буреполома повесился конструктор Воронов. - Коммунист и партработник Арамович, пересидчик, повесился в 1947-м на чердаке мехзавода в Княж-Погосте. - В Краслаге в годы войны литовцы, доведённые до полного отчаяния, а главное - всей жизнью своей не подготовленные к нашей жестокости, шли на стрелков, чтобы те их застрелили. - В 1949-м в следственной камере во Владимире Волынском молодой парень, сотрясённый следствием, уже было повесился, да Боронюк его вынул. - На Калужской заставе бывший латышский офицер, лежавший в стационаре санчасти, крадучись стал подниматься по лестнице - она вела в еще недостроенные пустые этажи. Медсестра-зэчка хватилась его и бросилась вдогонку. Она настигла его в открытом балконном проёме 6-го этажа. Она вцепилась в его халат, но самоубийца отделился от халата, в одном белье поспешно вступил в пустоту и промелькнул белой молнией на виду у оживлённой Большой Калужской улицы в солнечный летний день. - Немецкая коммунистка Эми, узнав о смерти мужа, вышла из барака на мороз неодетая, простудиться. Англичанин Келли во Владимирском ТОНе виртуозно перерезал вены при открытой двери камеры и надзирателе на пороге.1

308