Архипелаг ГУЛаг - Страница 295

295

Ну, честно скажу, знал я одного очень хорошего эмведешника, правда не лагерщика, а тюремщика - подполковника Цуканова. Одно короткое время он был начальником марфинской спецтюрьмы. Не я один, но все тамошние зэки признают: зла от него не видел никто, добро видели все. Как только мог он изогнуть инструкцию в пользу зэков - обязательно гнул. В чём только мог послабить непременно послаблял. Но что ж? Перевели нашу спецтюрьму в разряд более строгих - и он был убран. Он был немолод, служил в МВД долго. Не знаю как. Загадка.

Да вот еще Арнольд Раппопорт уверяет меня, что инженер-полковник Мальцев Михаил Митрофанович, армейский сапёр, с 1943 по 1947-й начальник ВоркутЛага (и строительства и самого лагеря) - был, мол, хороший. В присутствии чекистов подавал руку заключённым инженерам и называл их по имени-отчеству. Профессиональных чекистов не терпел, пренебрегал начальником Политотдела полковником Кухтиковым. Когда ему присвоили звание гебистское генерального комиссара третьего ранга, он не принял (может ли так быть?): я инженер. И добился своего: стал обычным генералом. За годы его правления, уверяет Раппопорт, не было создано на Воркуте ни одного лагерного дела (а ведь это годы - военные, самое время для дел), жена его была прокурором города Воркуты и парализовала творчество лагерных оперов. Это очень важное свидетельство, если только А. Раппопорт не поддаётся невольным преувеличениям из-за своего привилегированного инженерного положения в то время. Мне как-то плохо верится: почему тогда не сшибли этого Мальцева? ведь он должен был всем мешать! Понадеемся, что когда-нибудь кто-нибудь установит здесь истину. (Командуя сапёрной дивизией под Сталинградом, Мальцев мог вызвать командира полка перед строй и собственноручно его застрелить. На Воркуту он и попал как опальный, да не за это, за другое что-то.)

В этом и других подобных случаях память и личные наслоения иногда искажают воспоминания. Когда говорят о хороших, хочется спросить: хорошие к кому? ко всем ли?

И бывшие фронтовики - совсем не лучшая замена исконным эмведешникам. Чульпенёв свидетельствует, что становилось не лучше, а хуже, когда старый лагерный пёс сменялся (в конце войны) подраненым фронтовиком вроде комиссара полка Егорова. Совсем ничего не понимая в лагерной жизни, они делали беспечные поверхностные распоряжения и уходили за зону пьянствовать с бабами, отдавая лагерь во власть мерзавцев из придурков.

Однако, те, кто особенно кричит о "хороших чекистах" в лагерях, а это - благонамеренные ортодоксы, имеют в виду "хороших" не в том смысле, в котором понимаем мы: не тех, кто пытался бы создать общую человечную обстановку для всех ценой отхода от зверских инструкций ГУЛага. Нет, "хорошими" считают они тех лагерщиков, кто честно выполнял все псовые инструкции, загрызал и травил всю толпу заключённых, но поблажал бывшим коммунистам. (Какая у благонамеренных широта взгляда! Всегда они наследники общечеловеческой культуры!..)

Такие "хорошие" конечно были, и немало. Да вот и Кудлатый с томами Ленина - чем не такой? О таком рассказывает Дьяков, вот благородство: начальник лагеря во время московской командировки посетил семью сидящего у него ортодокса, а вернулся - и приступил к исполнению всех псовых обязанностей. И генерал Горбатов "хорошего" колымского припоминает: "Нас привыкли считать какими-то извергами, но это мнение ошибочное. Нам тоже приятно сообщать радостное известие заключённому". (А письмо жены Горбатова, где она предваряла о пересмотре дела, исчеркано было цензурой; - что' ж лишили они себя удовольствия сообщить приятное? Но Горбатов тут и противоречия не видит: начальство говорит - армейский генерал верит...) А чем этот "хороший" колымский пёс озабочен - чтоб Горбатов не рассказал "наверху" о произволе в его лагере. Из-за того и вся приятная беседа. К концу же: "Будьте осторожны в разговорах." (И Горбатов опять ничего не понял...)

Вот и Левкович пишет в "Известиях"8, как называется, страстную, а по-нашему - заданную статью: что знала-де она в лагерях несколько добрых, умных, строгих, печальных, усталых и т. д. чекистов, и такой Капустин в Джамбуле пытался сосланных жен коммунистов устраивать на работу - и из-за этого был вынужден застрелиться. - Тут уж полный бред. Мели, Емеля... Комендант обязан устраивать ссыльных на работу, даже насильственным путём. И если он действительно застрелился - так или проворовался, или с бабами запутался. - А центральный орган бывшего ВЦИК (того самого, что утвердил все ГУЛаговские жестокости) гнёт вот куда: коль бывали добрые помещики так никакого крепостного права не было вообще...

Да, вот же еще "хороший"! - наш экибастузский подполковник Матвеев. При Сталине острые зубы казал и лязгал, а умер Папаша, Берия слетел - и стал Матвеев первым либералом, отец туземцев! Ну, и до следующего ветра. (Но натихую поучал бригадира Александрова и в этот год: "Кто вас не слушает бейте в морду, вам ничего не будет, обещаю!")

Нет, до ветру нам таких "хороших"! Такие все "хорошие" дешево сто'ят. По нам тогда они хороши, когда сами в лагерь садятся.

И - садились иные. Только суд был над ними - не за ТО.

___

Лагерный надзор считается младшим командным составом МВД. Это гулаговские унтеры. Та самая их и задача - тащить и не пущать. На той же гулаговской лестнице они стоят, только пониже. Оттого у них прав меньше, а свои руки приложить приходится чаще. Они, впрочем, на это не скупятся, и если нужно искровянить кого в штрафном изоляторе или в надзирательской комнате, то втроём смело бьют одного, хоть до-полёгу. Год от года они на своей службе грубеют и не заметишь на них ни облачка сожаления к мокнущим, мёрзнущим, голодным, усталым и умирающим арестантам. Заключённые перед ними - так же бесправны и беззащитны, как и перед большим начальством, так же можно на них давить - и чувствовать себя высоким человеком. И выместить злость, проявить жестокость - в этом преграда им не поставлена. А когда бьёшь безнаказанно - то, начав, покинуть не хочется. Произвол растравляет, и самого себя таким уж грозным чувствуешь, что и себя боишься. Своих офицеров надзиратели охотно повторяют и в поведении, и в чертах характера но нет на них того золота, и шинели грязноваты, и всюду они пешком, прислуги из заключённых им не положено, сами копаются в огороде, сами ходят и за скотиной. Ну, конечно, дёрнуть зэка к себе домой на полдня - дров поколоть, полы помыть - это можно, но не очень размашисто. За счёт работающих нельзя, значит за счёт отдыхающих. (Табатеров - Березники, 1930 - только прилёг после ночной двенадцатичасовой смены, надзиратель его разбудил и послал к себе домой работать. А попробуй не пойди!..) Вотчины нет у надзирателей, лагерь им всё-таки - не вотчина, а - служба, оттого нет ни той спеси, ни того размаха в самовластии. Стоит перед ними преграда и в воровстве. Здесь - несправедливость: у начальства и без того денег много так им и брать можно много, а у надзора куда меньше - и брать разрешено меньше. Уже из каптерки мешком тебе не дадут - разве сумочкой малой. (Как сейчас вижу крупнолицего льноволосого сержанта Киселева: зашел в бухгалтерию (1945 г.) и командует: "не выписывать ни грамма жиров на кухню зэ-ка! только вольным!" (жиров не хватало). Всего-то и преимуществ - жиров по норме...) Сшить что-нибудь себе в лагерной мастерской - надо разрешение начальника, да в очередь. Ну вот на производстве можно заставить зэка что-нибудь по мелочи сделать - запаять, подварить, выковать, выточить. А крупней табуретки не всегда и вынесешь. Это ограничение в воровстве больно обижает надзирателей, а жен их особенно, и от того много бывает горечи против начальства, оттого жизнь еще кажется сильно несправедливой, и появляются в груди надзирательской струны-не струны, но такие незаполненности, пустоты, где отзывается стон человеческий. И бывают способны низшие надзиратели иногда с зэками сочувственно поговорить. Не так это часто, но и не вовсе редко. Во всяком случае, в надзирателе, тюремном и лагерном, встретить человека бывает можно, каждый заключённый встречал на своем пути не одного. В офицере же - почти невозможно.

295