Архипелаг ГУЛаг - Страница 274

274

Эти посещения КВЧ незаметными, не наглядными путями вносят в душу толику освежения. Хотя и сюда приходят такие же голодные люди, как сидят на бригадных вагонках, но здесь говорят не о пайках, не о кашах и не о нормах. Здесь говорят не о том, из чего сплетается лагерная жизнь, и в этом-то есть протест души и отдых ума. Здесь говорят о каком-то сказочном прошлом, которого быть не могло у этих серых оголодавших затрёпанных людей. Здесь говорят и о какой-то неописуемо блаженной, подвижно-свободной жизни на воле тех счастливчиков, которым удалось как-то не попасть в тюрьму. И - об искусстве рассуждают здесь, да иногда как ворожебно!

Как будто среди разгула нечистой силы кто-то обвёл по земле слабо-светящийся мреющий круг - и он вот-вот погаснет, но пока не погас тебе чудится, что внутри круга ты не подвластен нечисти на эти полчаса.

Да еще ведь здесь кто-то на гитаре перебирает. Кто-то напевает вполголоса - совсем не то, что разрешается со сцены. И задрожит в тебе: жизнь - есть! она - есть! И, счастливо оглядываясь, ты тоже хочешь кому-то что-то выразить.

Однако, говори да остерегись. Слушай, да ущипни себя. Вот Лева Г-н. Он и изобретатель (недоучившийся студент автодорожного, собирался сильно повысить к.п.д. двигателя, да бумаги отобрали при обыске). Он и артист, вместе с ним мы "Предложение" ставим чеховское. Он и философ, красивенько так умеет: "Я не желаю заботиться о будущих поколениях, пусть они сами ковыряются в земле. За жизнь я вот так держусь!" - показывает он, впиваясь ногтями в дерево стола. "Верить в высокие идеи? - это говорить по телефону с оторванным проводом. История - бессвязная цепь фактов. Отдайте мне мой хвост! Амёба - совершеннее человека: у неё более простые функции." Его заслушаешься: подробно объяснит, почему ненавидит Льва Толстого, почему упивается Эренбургом и Александром Грином. Он и покладистый парень, не чуждается в лагере тяжелой работы: долбит шлямбуром стены, правда в такой бригаде, где 140% обеспечены. Отец у него посажен и умер в 37-м, но сам он бытовик, сел за подделку хлебных карточек, однако стыдится мошеннической статьи и жмется к Пятьдесят Восьмой. Жмется-жмется, но вот начинаются лагерные суды, и такой симпатичный, такой интересный, "так державшийся за жизнь" Лева Г-н выступает свидетелем обвинения.3 Хорошо, коли ты ему не слишком много говорил.

Если в лагере есть чудаки (а они всегда есть!), то уж никак их путь не минует КВЧ, заглянут они сюда обязательно.

Вот Аристид Иванович Довату'р - чем не чудак? Петербуржец, румыно-французского происхождения, классический филолог, отроду и довеку холост и одинок. Оторвали его от Геродота и Цезаря, как кота от мясного, и посадили в лагерь. В душе его всё еще - недоистолкованные тексты, и в лагере он - как во сне. Он пропал бы здесь в первую же неделю, но ему покровительствуют врачи, устроили на завидную должность медстатистика, а еще раза два в месяц не без пользы для лагерных свеженабранных фельдшеров поручают Доватуру читать им лекции! Это в лагере-то - по латыни! Аристид Иванович становится к маленькой досочке - и сияет как в лучшие университетские годы! Он выписывает странные столбики спряжений, никогда не маячившие перед глазами туземцев, и от звуков крошащегося мела сердце его сладострастно стучит. Он так тихо, так хорошо устроен! - но гремит беда и над его головой: начальник лагеря усмотрел в нём редкость - честного человека! И назначает... завпеком (заведующим пекарней)! Самая заманчивая из лагерных должностей! Завхлебом - завжизнью! Телами и душами лагерников изостлан путь к этой должности, но немногие дошли! А тут должность сваливается с небес - Доватур же раздавлен ею! Неделю он ходит как приговоренный к смерти, еще не приняв пекарни. Он умоляет начальника пощадить его и оставить жить, иметь нестеснённый дух и латинские спряжения! И приходит помилование: на завпека назначен очередной жулик.

А вот этот чудак - всегда в КВЧ после работы, где ж ему быть еще! У него большая голова, крупные черты, удобные для грима, хорошо видные издалека. Особенно выразительны мохнатые брови. А вид всегда трагический. Из угла комнаты он подавленно смотрит за нашими скудными репетициями. Это Камилл Леопольдович Гонтуар. В первые революционные годы он приехал из Бельгии в Петроград создавать Новый Театр, театр будущего. Кто ж тогда мог предвидеть и как пойдёт это будущее и как будут сажать режиссёров? Обе мировых войны Гонтуар провоевал против немцев: первую - на Западе, вторую - на Востоке. И теперь влепили ему десятку за измену родине... Какой?.. Когда?..

Но уж конечно, самые заметные люди при КВЧ - художники. Они тут хозяева. Если есть отдельная комната - это для них. Если кого освободят от общих напостоянку - то только их. Изо всех служителей муз одни они создают настоящие ценности - те, что можно руками пощупать, в квартире повесить, за деньги продать. Картину пишут они, конечно, не из головы - да это с них и не спрашивают, разве может выйти хорошая картина из головы Пятьдесят Восьмой? А просто пишут большие копии с открыток - кто по клеточкам, а кто и без клеточек справляется. И лучшего эстетического товара в таёжной и тундренной глуши не найдёшь, только пиши, а уж куда повесить - знаем. Даже если не понравится сразу. Придёт помкомвзвод ВОХРы Выпирайло, посмотрит на копию Деуля "Нерон-победитель":

- Эт чего? Жених едет? А что он смурной какой?..

и возьмёт всё равно. Малюют художники и ковры с красавицами, плавающими в гондолах с лебедями, закатами и замками - всё это очень хорошо потребляется товарищами офицерами. Не будь дураки, художники тайком пишут такие коврики и для себя, и надзиратели исполу продают их на внешнем рынке. Спрос большой. Вообще, художникам жить в лагере можно.

274